– Вы кому-нибудь об этом говорили?

– Смиритскому. Он объяснил, что дух первого мужа отслоился от планетарного духа, чтобы пообщаться со мной.

– Про Бена Кьюкера знаете? – хмуро спросил я.

– Из компании Смиритского?

– Из Америки, порчун.

– Ворчун?

– Порчу взглядом напущает.

– В Америке не была.

Кажется, не умела скрывать чувства и заявительница: на мое приземленное понимание биополя и на это «напущает» она раздраженным жестом провела рукой по смугловатому лбу. Прическа накренилась, эта прическа… У Лалаян были темные волоокие глаза, правильный носик и мягкие, опухшие губы; но все это удавалось рассмотреть только при некотором напряжении, потому что и черты лица, и даже фигура под стогоподобной прической как бы уже не имели значения – мой взгляд не сразу отыскивал ее лицо, упираясь в сплетение мелких черных колечек.

– Меня, товарищ следователь, сейчас интересует только одно… Привлечь Смиритского за мошенничество и вернуть свои деньги.

– Каким образом он вас обманул?

– Мирон Яковлевич сфотографировал моего отца и продал мне фотографию за тысячу рублей.

Видимо, я чего-то не понял; есть люди, которые в цепи разговора пропускают некоторые логические звенья.

– Чарита Захаровна, повторите еще раз…

– Смиритский сфотографировал отца и продал мне карточку за тысячу рублей.

– Фотопортрет?

– Черно-белая, шесть на девять.

– Тогда почему так дорого?

– Фотография с тенью.

– Ага, – вроде бы согласился я с баснословной ценой за тень. – С тенью… Какой?

– Темной.

– Разумеется, с темной; белых теней, наверное, не бывает.

– С белой тенью стоило бы дешевле, – объяснила Лалаян.

Я заглянул под прическу. Нет, не шутит: волоокие глаза суровы, носик прям, губы припухли.