Наряду со ссылками на замечательный американский опыт, эта политика иллюстрировалась простенькими байками про бесплатный сыр, который бывает только в мышеловке, и рассказами про бедняка, которому дали вместо рыбы удочку, чтобы теперь он научился ловить рыбу сам. Более серьёзных и близких к реальной жизни аргументов не требовалось, хотя социолог Анна Очкина однажды ехидно заметила, что рассказы эти были явно не тем адресованы: «Сегодняшняя социальная политика для экономики России - это не рыба к столу и не удочка для рыбака. Это скорее удочка, которую протягивают оглушённой динамитом рыбе, предлагая ей выбраться на сушу».
Однако так или иначе, логика в происходящем была. Гораздо сложнее обстояло дело в самой Западной Европе, где правящие круги тоже прониклись мыслью о вредности европейской социальной модели. «Пережитками социализма» объясняли все проблемы - от высокой безработицы до кризиса пенсионной системы, не обращая внимания на то, что в странах, последовательно идущих по пути «американизации», да и в самих Соединённых Штатах, эти проблемы стоят не менее остро. Демонтаж европейской социальной модели стал главным приоритетом политики фактически во всех европейских странах. Эти же принципы были законодательно закреплены в Маастрихтском договоре и других договорах, переоформивших здание Европейского союза. Об этом писала пресса и ежедневно говорил телевизор. Эта цель стала консенсусом правых и левых. Причём последние в стремлении всё переделать по законам свободного рынка далеко превзошли правых - любовь социалистов к капитализму оказалась куда более горячей и искренней, чем у самих капиталистов, достигая градуса исступлённой страсти.