Видимо, по сравнению с катаклизмами такого масштаба его собственные проблемы представляются кукольным домиком с кукольными страстишками. И можно воспринимать свои неудачи, драмы и обломы как умилительные, в духе блоковского «Балаганчика»: «Страшный чорт ухватил карапузика, и стекает клюквенный сок» — как тут не возрыдать сладкими обильными слезами — «Заплакали девочка и мальчик, и закрылся веселый балаганчик».

«Страдатель» вообще плачет много и с удовольствием, ценит все, что приносит новые поводы для слез — например, сентиментальную литературу, особливо ту, где страдают невинные малютки. А повесть Николая Короленко «Дети подземелья» даже охотно пересказывает — в общих чертах — как свою автобиографию. Он панически боится признаков счастья и удачи в собственной жизни. И другим счастья не прощает. Разве можно сохранить духовность, если жить, действовать, радоваться удачам и — вот ужас-то! — не осмысливать собственную персону как игрушку в руках судьбы? Да люди подобного склада позорят русскую душу! Это постыдное подражание Западу! Фальшивые улыбки на холеных лицах самодовольных яппи — страшная альтернатива плаксивой гримасе на истинно русской небритой харе! Честно говоря, мы и сами не в восторге от улыбки, которая больше напоминает спазм лицевых мышц. К тому же уши вечно в помаде… Улыбаться — равно как и рыдать — удобнее всего тогда, когда хочется. Когда есть из-за чего. Тогда ни слезы, ни смех не девальвируют, их ценность остается высокой и стабильной, выражаясь языком фондовой биржи. А попытка с помощью кислой (или бодряческой) мимики продемонстрировать глубину, широту, долготу и многогранность собственной индивидуальности — и вовсе дело дохлое. Для такой цели существует самореализация и самовыражение.

Самовыражение как образ жизни, безусловно, принадлежит к действительному залогу. Можно, конечно, размахнуться сплеча — и угодить в… словом, не в ту степь, в которую намечалось.