Я опередил его, сказавши почти ласково, успокаивающе: -- Не волнуйтесь, можете начинать! Он зло дернул плечами, бормотнул сквозь зубы -- черт знает что! -решил, видимо, что я приставлен его стеречь, махнул разъяренно рукой и вонзил свой нож Пахану под горло. Господи, Боже ты мой, все благий! Увидел бы кто из миллионов людей, мечтавших о таком мгновении, когда вспорют ножом горло Великому Пахану: -- как жалко дернулась эта рыже-серая будто в густой перхоти, голова; -- услышали бы они. Как глухо стукнул в мертвецкой тишине затылок о камень! Исполнение мечтаний -- всегда чепуха. Они мечтали увидеть нож в горле у Всеобщего Папаши, толстую дымящуюся струю живой крови. А воткнули нож дохлому старику, и вместо крови засочилась темной струйкой густая сукровица. От ямки под горлом до лобка нож прочертил черную борозду, и кожа расступалась с негромким треском, как ватманский лист. В разрез потрошитель засунул руки, будто влез под исподнюю рубашку и под ней лапал Пахана, сдирая с него этот последний ненужный покров. И от этих рывков с трудом слезающей шкуры голова Пахана елозила и моталась по гладкому мрамору стола, и подпрыгивали, жили и грозились его руки. Шлепали по камню белые ладони с жирными короткими страшными пальцами. Из-под полуприкрытых век виднелись желтые зрачки. Мне казалось, что он еще видит нас всех своими тигриными глазами, не знающими смеха и милости. Он следил за своим потрошением. Он запоминал всех. Большой горбатый нос в дырах щербатин. Вот уж у кого черти на лице горох молотили! Толстые жесткие усы навалились на запавший рот. Пегие густые волосы. Когда-то рыжие, потемнели к старости, потом засолились сединой, а теперь намокли от сукровицы. Бальзам потомкам сохранит Останки бренной плоти... С хрустом ломали щипцы грудные кости. Потрошитель вынул грудину целиком, -- пугающий красный треугольный веер. Кому не жарко на дьявольской сковороде? А в проеме -- сердце, тугой плотный ком, изрубленный шрамом. Люди взывали к нему десятилетиями. К мышце, заизвесткованной склерозом.