" -- попер топтун вверх, как трактор, а я шел перед ним, командовал строго, негромко, озабоченно: налево -- налево, стой, ноги заноси, теперь аккуратно, здесь высокая ступенька, теперь направо... На третьем этаже -- секционный зал, плеснувший в лицо ярким светом и смрадом. Здесь было много врачей: те, которых я видел на Даче. Около спаленки почившего Пахана, и какие-то другие -- не в обычных врачебных халатах, а в белых дворницких фартуках, надетых прямо на белье с высоко засученными рукавами. Они вели себя как хозяева, -строго опрашивали тех, кто вернулся с Дачи, важно мотали головами, коротко переговаривались, и все время между ними витали какие-то значительные словечки: бальзамирование... консервант... паллиативная сохранность... эрозия тканей... Молодцы! Пирамида у нас маленькая, а Хеопс -- большо-о-ой! Мы переложили Пахана с носилок на длинный мраморный стол, залитый слепящим молочным светом, и рыжий потрошитель, похожий на базарного мясника, коротко скомандовал: "Вы все свободны! ". Но я решил остаться. Я и сам не знаю, что я хотел увидеть, в чем убедиться. Понять, загадать, предсказать. Просто мне надо было увидеть своими глазами. И тайный распорядитель моих поступков кричал во мне: НЕЛЬЗЯ! УХОДИ! Моя скрытая сущность, моя истинная природа, альтер эго подполковника МГБ Хваткина, пыталась уберечь меня от какого-то ужасного разочарования, или большой опасности, или страшного открытия. Но я не подчинился. Взял за плечи своих спутников -- особо приближенных, а старшему топтуну и повторять не надо, они дисциплинированные -- и повел их к выходу и, закрывая за ними дверь, шепнул: Сюда никого не пускать, я побуду здесь. Скинули простыни с тела. Рыжий потрошитель посмотрел на желтоватого старика, валяющегося на сером камне секционного стола, взял широкий, зло поблескивающий нож, но воткнуть не решался. У него дрожали руки. Он обернулся, увидел меня, уже открыл рот, чтобы вышибить из секционной, -- я знал, что ему надо на кого-нибудь заорать, чтобы собраться с духом.