В синеве небритой утренней щетины, в тяжелом чесночном пыхтенье появился Богдан Кобулов, который был так толст, что в его письменном столе пришлось вырезать овальное углубление для необъятного живота. Сел, никого не спрашивая, в кресло, окинул вождей тяжелым взглядом своих сизых восточных слив и будто задремал. Но никто не поверил, что он задремал. Брат его, стройный красавец генерал Амаяк Кобулов, услада глаз педика. Черно-серый, как перекаленный камень, генерал-полковник Гоглидзе. Что-то пришептывал ехидно-ласковый лях Влодзимирский. Озирался по сторонам, будто присматривая, что отсюда можно тяпнуть, Мешик лениво жевал сухие губы страшный, как два махновца, генерал Райхман. Толстомордый выскочка, начальник Следственной части эм-гэбэ Рюмин -- Розовый Минька. Горестно вздыхающий генерал нежных чувств Браверман -- умник и писатель, автор сюжетов почти всех политических заговоров и шпионских центров, раскрытых за последние годы. Их было много. И все они были в форме нашей Конторы. За долгие годы я почти никого из них не видел в форме. Зачем она им? Мы их и так знали. Все, кому надо, их знали. А тут они были в генеральских мундирах. Они стояли за Лавром, как занавес Большого театра: парчово-золотой и к расно-алый. Не произнося ни слова, Лаврентий показывал партикулярным вождям, у кого сейчас сила. А те заворожено смотрели на его разбойную гопу, и я знал, что сегодня он у них получит все, что потребует. Но, словно живое опровержение этой мысли, возник в дверях элегантный, с английским, в струночку, пробором, замминистра Гэ- Бэ Крутованов. И я понял, что если вожди поспеют, то и с Лаврентием покончат скоро. Успех достался ему слишком легко. Это располагает к беспечности. А мне, -- как только появится случай -- надо перебираться на другую сторону. Репертуар этих бойцов исчерпан. После Великого Пахана на его роль здесь, может претендовать только клоун. Я бы еще долго с интересом и удовольствием рассматривал их сквозь большие стеклянные двери приемной: они жили в таинственной глубине нереального мира, будто в утробе огромного телевизора, словно сговорившись дать единственный и небывалый концерт самодеятельной труппы настоящих любителей лицедейства, поскольку все играли, хоть и неумело, но с большим старанием, играли для себя, без зрителей, играли без выученного текста, они импровизировали с тем вдохновением, которое подсказывает яростное стремление выжить.