Но из спаленки усопшего Пахана вышли врачи, белые халаты которых так странно выглядели здесь, среди серо-зелено-черной партикулярщины вождей и золотопогонной шатии Лавра. Им здесь не место. Я видел, как шевелятся их губы. Приподнялось тяжелое веко Богдана Кобулова. Треснула сизая слива, внутри была видна набрякшая кровавая мякоть белка. Внимательно слушал, что говорили врачи. Взглянул на Лаврентия, тот кивнул. Кобулов легко, сильно вышвырнул свою тушу из глубокого кресла, быстро, как атакующий носорог, прошел через приемную, снял с аппарата телефонную трубку, что-то буркнул. Потом вынырнул из-за стеклянной двери, из глубины телевизора -- за экран, ко мне, на лестничную площадку. -- Повезешь товарища Сталина в морг... Мы несли носилки вчетвером. Из черного жерла санитарного "ЗИСа" выкатили носилки и понесли их по длинному двору института патанатомии. Чавкал под ногами раскисший мартовский снег. Пахло мокрыми тополями, хлесткий влажный ветер ударял в лицо изморосью. Из-за забора торчал гигантский фаллический символ мира: блекло-серый в ночи купол Планетария. Спящий город показывал уходящему Хозяину непристойный жест. А у ворот института, во дворе, перед плохо освещенным служебным входом толпились, сновали, колготели наши славные боевые топтуны. Некоторые отдавали длинному белому кулю на носилках честь, становились "смирно", плакали. И на нас четверых смотрели с испугом и почтением. Дураки. Они принимают нас за особ, особо приближенных. Неизвестных им маршалов. Кому еще доверят -- в последний путь? Дураки. Книг не читают. "И маршалы зова не слышат... " Меня лично Кобулов особо приблизил к праху потому, что знает, я за минуту могу вручную перебить человек десять.