Последнее замечание было адресовано самому фон Борку, который сперва долго ловил воздух ртом, задыхался и часто мигал, но теперь лежал неподвижно и слушал то, что рассказывал Холмс.

Вдруг его лицо исказилось яростью, и тут полился целый поток немецких ругательств. Пока пленник бранился, Холмс продолжал быстро и деловито просматривать документы.

-- Немецкий язык, хотя и лишенный музыкальности, самый выразительный из всех языков, -- заметил Холмс, когда фон Борк умолк, очевидно, выдохшись. -- Эге, кажется, еще одна птичка попадает в клетку! -- воскликнул он, внимательно вглядевшись в кальку какого-то чертежа. -- Я давно держу этого казначея на примете, но все же не думал, что он до такой степени негодяй. Мистер фон Борк, нам придется ответить за очень многое.

Пленник с трудом приподнялся и смотрел на своего врага со странной смесью изумления и ненависти.

-- Я с вами сквитаюсь, Олтемонт, -- проговорил он медленно, отчеканивая слова. -- Пусть на это уйдет вся моя жизнь, но я с вами сквитаюсь.

-- Милая старая песенка, -- сказал Холмс. -- Сколько раз слышал я ее в былые годы! Любимый мотив блаженной памяти профессора Мориарти. И полковник Себастьян Моран, как известно, тоже любил ее напевать. А я вот жив по сей день и развожу пчел в Суссексе.

-- Будь ты проклят, дважды изменник! -- крикнул немец, делая усилия освободиться от ремней и испепеляя Холмса ненавидящим взглядом.

-- Нет-нет, дело обстоит не так ужасно, -- улыбнулся Холмс. -- Как вам доказывает моя речь, мистер Олтемонт из Чикаго -- это, по существу, миф. Я использовал его, и он исчез.

-- Тогда кто же вы?

-- В общем, это несущественно, но если вы уж так интересуетесь, мистер фон Борк, могу сказать, что я не впервые встречаюсь с членами вашей семьи. В прошлом я распутал немало дел в Германии, и мое имя, возможно, вам небезызвестно.