-- Отослано из Портсмута в полдень, -- сказал секретарь, взглянув на телеграмму.

-- Между прочим, сколько вы ему платите?

-- Пятьсот фунтов дам только за это поручение. И еще, конечно, плачу регулярное жалованье.

-- Недурно загребает. Они полезны, эти изменники родины, но как-то обидно столько платить за предательство.

-- На Олтемонта мне денег не жалко. Отлично работает. Пусть я плачу ему много, зато он поставляет "настоящий товар", по его собственному выражению. Кроме того, он вовсе не изменник. Уверяю вас, что касается отношения к Англии, то наш самый прогерманский юнкер -- нежный голубок по сравнению с озлобленным американским ирландцем.

-- Вот как! Он американский ирландец?

-- Послушали бы, как он говорит, у вас не осталось бы на этот счет сомнений. Поверите ли, иной раз я с трудом его понимаю. Он словно бы объявил войну не только Англии, но и английскому языку. Вы в самом деле больше не можете ждать? Он должен быть с минуты на минуту.

-- Нет. Очень сожалею, но я и так задержался. Ждем вас завтра рано утром. Если вам удастся пронести папку с сигнальными кодами под самым носом у герцога Йоркского5, можете считать это блистательным финалом всей вашей английской эпопеи. Ого! Токайское! Он кивнул на тщательно закупоренную, покрытую пылью бутылку, стоявшую на подносе вместе с двумя бокалами.

-- Позвольте предложить вам бокал на дорогу?

-- Нет, благодарю. А у вас, по-видимому, готовится кутеж?

-- Олтемонт -- тонкий знаток вин, мое токайское пришлось ему по вкусу. Он очень самолюбив, легко обижается, приходится его задабривать. Да, с ним не так-то просто, смею вас уверить.

Они снова вышли на террасу и направились в дальний ее конец, -- и тотчас огромная машина барона, стоявшая в той стороне, задрожала и загудела от легкого прикосновения шофера.