Когда он приходил, то обыкновенно сообщал с первого же слова о каком-нибудь своем охотничьем подвиге за последние дни, подвиге большей частью фантастического свойства.

Так и теперь. Увидев возившегося около избы Фому, он закричал ему без предисловия:

- Вот штука-то! Верь не верь, а истинная правда! Прямо хоть в "Природу-Охоту" посылай. Иду это над Лучковым болотом - два черныга взмыло... Я это взял одного на прицел - здоровенный черныг! - ке-эк звиздилякну! Понимаешь?! Голова - дрр... на траву, а черныг летит. Тот летит и этот летит, без головы-то, понимаешь? Смотрю я, рот разинул... Да что ж это такое, думаю!.. Шагов тридцать он так летел... Здравствуешь! Ей-богу, не вру.

- Когда же это ты так? Я и выстрела-то не слыхал, - недоверчиво ответил Фома.

- Вот, не слыхал! Над Лучковым болотом. Вчера дело было.

- Съел, что ли?

- Кого?

- Да черныга-то этого?

- А то ты думаешь тебе оставлю.

- Хоть бы лапку заднюю, посмотреть, что в ем за скус.

- Скус-то, брат, обыкновенный, утиный. Ну, и здоровый, идол, - фунтов восьми!

- А вешал-то на каких весах? На аптешных?

- Ты не ерунди, я ведь правду говорю, сам диву дался.

- Что ж, и я вот щуку вчерась пымал... Фунтов тридцать щука.

- Ишь ты? Это ты уж, должно, врешь, - усомнился фельдшер. - Чем поймал-то?

- Бреднем поймал, чем же ее, таку махину?

- Пожалуй, что бреднем выцапывают и похлеще.

- Да хлеще-то куды уж? Отец Никон и тот сажени на две руки распял, глазам не верил.

Заслышав голос фельдшера, Никишка высунулся из избы. Он только что доел вчерашнюю рыбу и теперь жевал хлеб. Ему нравилось, когда приходил фельдшер, потому что он усердно говорил с ним о болезни. Никишка понимал, положим, что фельдшер говорит больше наобум, чем действительно что-нибудь знает, но он его успокаивал, утешал, и Никишка это ценил.