- Мать, - сказал я, - мать, я хочу быть одним из Патуабу.

Впервые я назвал ее матерью.

- Мой сын! Дорогой сын! - воскликнула она. - Наконец-то! Наконец-то ты назвал меня матерью! Как я счастлива! О, я помогу тебе стать одним из них! Я - твоя мать. Да, я - мать двух добрых сыновей.

Спускались сумерки. Вскоре пришла к нам из кивы Поаниу и спросила, где Начитима. Он был в соседнем доме, и мы видели, как Поаниу увела его в киву. Снова раздалось пение и бой священного барабана. Потом все стихло. Мы молчали, не смея высказать наши мысли и надежды.

Стало холодно; мы вошли в дом, и Келемана развела огонь в очаге. Потом достала мешочек со священной мукой и бросила по щепотке во все четыре угла комнаты - на север, юг, восток и запад. И Одинокий Утес и я, мы оба знали, о чем думает она, совершая этот обряд. Настала ночь, но мы не ложились спать. Наконец послышалось шарканье мокасин, и на пороге показался Начитима. Шел он медленно, словно человек, блуждающий во сне. Его глаза были расширены, лицо нахмурено и серьезно.

- Тебя выбрали на место умершего? Теперь ты - Самайо Оджки? дрожащим голосом спросила Келемана.

- Да. Как я был удивлен! Я не смел надеяться, что меня выберут на место умершего вождя охоты. Тяжелое бремя возложили на мои плечи.

- Ты можешь нести это бремя. С твоей помощью охотники добудут нам дичи, - стала его успокаивать Келемана.

- И мне ты поможешь: я хочу стать членом Патуабу, - сказал я.

- Ты знаешь, что для тебя и для Одинокого Утеса я сделаю все, ответил он.

- Ха! Как рассердится Тэтиа, когда узнает, что теперь ты - Самайо Оджки! - воскликнула Келемана.

- Да. Но меня он винить не может: не я себя назначил.

- Теперь и он, и Огота, и все члены клана Огня будут ненавидеть нас еще сильнее, - сказал я.