Для нас, мальчишек, наш Эзельдорф был раем. Ученьем нас не обременяли. Нас учили, что прежде всего надо быть добрым католиком, почитать деву Марию, церковь и святых мучеников; обожать царствующего монарха, говорить о нем почтительным шепотом, обнажать голову, завидя его портрет, твердо знать, что он милостивей, дарующий нам пропитание и покой на земле, и что мы рождены в этот мир с единственной целью проливать для него пот и кровь и, если понадобится, отдать жизнь за него. Это - главное. Знать остальное считалось необязательным и даже не очень желательным. Священники говорили нам, что наука ни к чему простым людям: она порождает в них недовольство своей судьбой; судьба же их уготована господом богом, а бог не любит того, кто ропщет.

Все это было истинно, им сказал это сам епископ.

[...] Отец Адольф был рьяным, усердным и громогласным священнослужителем и к тому же старался быть у начальства на хорошем счету, потому что метил в епископы. Всегда он шпионил, все знал и о своих и о чужих прихожанах, был распущен, недобр и большой сквернослов; но вообще, как полагали у нас в Эзельдорфе, не так уж плох. Он был не лишен талантов, например, был отменным оратором, умел ловко ввернуть словечко так, что все хохотали, иной раз бывал грубоват, как считали его противники, но этим у нас, деревенских, мало кто не грешил. Он командовал в деревенской управе; с помощью всяческих хитростей проводил свои планы; и те, кого он там прижимал, поносили его за спиной, честили "деревенским бугаем", "исчадием ада" и другими обидными прозвищами. Тут уж ничего не поделаешь. Замешался в политику, значит стоишь нагишом в осином гнезде.

[...] Очень хорош был отец Адольф, когда хоронили покойника. Если, конечно, не перехватывал лишнего, а в самый раз, столечко, чтобы чувствовать себя на высоте своего священного сана. Было на что поглядеть, когда он шел по деревне во главе похоронной процессии меж двух коленопреклоненных рядов своих прихожан, одним глазом следя, чтобы певчие прямо держали мигавшие желтым пламенем в солнечном свете свечи, а другим в то же время поглядывая, не торчит ли какой остолоп на пути процессии в шляпе. Тогда он срывал с остолопа его дурацкую шляпу, шлепал его этой шляпой, как следует, по глупой башке и рычал на него: