В то время поговаривали о закрытии университетов, а министр народного просвещения Уваров советовал профессору-законоведу Калачову: «Читайте Ваши лекции без всяких умозрений, возьмите в одну руку акты, в другую — историю Карамзина и, опираясь на эти пособия, проводите главным образом ту мысль, что самодержавие — основа русской истории с древнейших времен»

Когда Герцену предложено было немедленно возвратиться из-за границы, он мог лишь гадать, поступят ли с ним,

— как с петрашевцами, отправленными на каторгу;

— или как со славянофилом Иваном Аксаковым, насчет которого Николай I распорядился шефу жандармов Орлову: «Призови. Вразуми. Отпусти»;

— или как с другим славянофилом, Хомяковым, которому московский генерал-губернатор передал приказ Николая сбрить бороду и не писать стихов. «А матушке (читать стихи) можно?» — спросил Хомяков. «Можно, но только с осторожностью», — ответил губернатор

— или как с И. С. Тургеневым, сосланным в деревню за несколько «лишних слов» в некрологе Гоголя

«Горьким словом моим посмеюся», — написано на могиле Гоголя.

«Где не погибло слово, там и дело еще не погибло», — напишет Герцен.

Замысел Вольной типографии может показаться простым и естественно вытекающим из истории русского просвещения за сто предшествовавших лет, в течение которых власть пресекала Новикова, Радищева, Пушкина, декабристов, Лермонтова, наконец, самого Герцена.

Издавна в обход отечественной цензуры кое-что печаталось за границей и импортировалось как контрабандный товар. По словам Герцена, «до 1848 г. русская цензура была крута, но все-таки терпима. После 1848 года там уже нельзя было печатать ничего, что мог бы сказать честный человек».

Однако простота идеи — печатать за границей — была иллюзорной.