Все это он делает молча, быть может, сердится за ее холодность. Не разбуди он ее, пожалуй, можно было бы отнестись снисходительнее к его нежности, но почему надо будить? Как будто нельзя встать и одеться без нее, напиться чаю и идти там по разным своим скучным делам. Утром так сладко спится. Хочется бесконечно блаженно дремать, не думая о разных надоедливых и тошных обязанностях домашней жизни.

- Ленуся, спишь?.. - осторожно спросил Варламов, подойдя к ней. - Моя маленькая ленивица!..

Он взял ее голую, теплую руку и сочно поцеловал в кисть. Жена нравилась ему всегда, и он не без удовольствия думал о возможной зависти знакомых. Одетая и причесанная, она казалась слегка чужой, особенно при посторонних, но нагота ее была доступна только ему, и тогда сознание, что эта женщина - его жена, собственность, было полнее и спокойнее.

- Я бы еще спала! - помолчав, зевнула Елена. - И даже сон видела... Сон... такой... ну, как тебе сказать? Будто я в цирке...

- Вот как? - почему-то удивился Варламов, думая о близкой плате поденщикам, работавшим на огороде. - В цирке... Ну... и?..

- Вот я забыла только, - озабоченно и серьезно произнесла Елена, - кем я была?.. Не то наездницей, не то из публики... просто... Я на лошади скакала, - засмеялась она. - Так быстро, быстро, все кругом, кругом, даже дух захватило. А вся публика кричит: "браво! браво!" И мне хочется скакать все быстрее, быстрее, а сердце так сладко замирает... Страшно и приятно...

- Значит, когда я тебя разбудил, то снял с лошади, - рассеянно сказал Варламов. - Иначе бы ты упала и разбилась... Леночка, я пойду в столовую. А ты?

- Я скоро, иди... - сказала Елена и, заметив, что муж хочет поцеловать ее в шею, быстро прибавила: - не тронь!.. Я сегодня стеклянная.

Варламов прошел в большую, светлую столовую, где на круглом белоснежном столе слабо шипел, попискивая и замирая, серебряный самовар. Аккуратно расставленная посуда, ножи и ложечки сияли холодной чистотой сытой жизни, а на краю стола, там, где всегда садился Варламов, лежала столичная газета.