Дверь на террасу была открыта, и старые пышные деревья сада ровной толпой уходили вдаль, сливая в зеленой глубине серые изгибы дорожек, запятнанных солнцем, черные стволы и яркие точки цветущих клумб. Щебетали птицы, со двора неслись ленивые выкрики. Над террасой стояло июльское солнце, золотило комнатный воздух и сотнями микроскопических солнц блестело в вымытой белизне посуды.

Варламов прошелся взад и вперед, потирая руки, свистнул, радуясь хорошему дню, сел на плетеный стул и развернул газету. Газет он вообще не любил и выписывал их единственно из убеждения, что следить за политикой необходимо для культурного человека. Ему хотелось есть и пить чай, но он терпеливо ждал прихода жены. Мысль о том, что можно налить чаю самому, даже не приходила ему в голову. Кроме того, он не любил пить или есть без жены и всегда с бессознательным чувством спокойного благополучия следил за неторопливыми движениями рук Елены, наливающей суп или чай. За столом он мог совсем не говорить и не испытывал от этого никакой неловкости. Если жена рассказывала что-нибудь, Варламов слушал и кивал головой; если молчала или читала, он, также молча, с удовольствием следил за ней глазами и добродушно улыбался, когда она, подымая голову, взглядывала на него.

- Здравствуй! - сказала Елена, входя и привычным движением нагибаясь для обычного утреннего поцелуя. - Ты поедешь сегодня?..

- Мы, собственно говоря, проспали, - ответил Варламов, нетерпеливо глотая слюну. - Теперь я опоздал на десятичасовой. Можешь представить, когда я вернусь? Вечером... А отчего у тебя круги под глазами. Смотри, какие синие...

- Круги? - равнодушно переспросила Елена, открывая сахарницу. - Вот уж, право, мне совершенно все равно...

- Ну, да... - улыбнулся Варламов. - Так я тебе и поверил. И личико бледное... Ты, я думаю, переспала... а?