Теперь он здесь, сидит напротив меня, живой и невредимый и самое ужасное у меня нет к нему ненависти.

- Как ты изменился? - я разглядываю неузнаваемое лицо.

- А ты что, лучше меня? Вообще то не ожидал увить в такой дыре соотечественника. Как ты сам то здесь очутился? Ты, лучший летчик республиканской Испании, коммунист, самый верный ленинец и вдруг в Техас-Сити.

- Я здесь недавно, всего неделю.

- А до этого?

- Тебе то не все равно, где я был?

- Ты, случайно, не шпион? Вот крикну полицейского и сдам тебя куда надо. Будет шуму ойе-ей, шутка ли, самого прихвостня Сталина поймал.

- А я тебе перед этим, набью рожу и изуродую как следует, да так, что помнить будешь, до конца своих дней.

Странно, грожу, а злости все равно нет.

- Попробуй только, у меня кольт под ремнем, продырявлю, если только руку поднимешь и еще мои ребятки здесь меня берегут.

Но вижу, что он тоже это говорит без ярости, монотонно.

- Ладно, Самохин, живи. Прошло много времени, меня судьба после Испании тоже не баловала, так что давай лучше выпьем. Я ведь очень рад увидеть любого русского, так соскучился по родине. Эй..., - крикнул задастой официантке. Та услужливо подскочила и приготовила блокнот, - две водки и смени тарелку.

- Тоже принести салатик.

- Тащи.

Как только официантка ушла, Самохин тяжело вздохнул, сел поудобней.

- Хорошо, Николай, забудем нашу дурацкую перепалку. Давай выпьем.

- Любопытно мне только одно, куда ты исчез там, в Испании, после Гвадалахары?

Мой партер изучающе смотрит на меня.

- Я ведь не хотел перелетать к франкистам, просто самолет отказал, пришлось сесть на их аэродроме.