Это было грубое, жесткое лицо, смягчившееся на пороге вечности. Бурый солнечный загар, несомненные признаки пьянства, жестокости и злобы, столь характерные для Бэйна, исчезли бесследно. Это лицо представляло иного Бэйна, демонстрируя, как все человеческое, что было в нем, постепенно вянуло, блекло и пропадало по мере того, как его покрывала смертельная бледность. Губы пытались заговорить, но не могли. Глаза сохраняли агонию мысли. Они выдавали то, что, возможно, дошло бы впоследствии до этого человека, останься он в живых, - сознание, что он слишком поздно увидел свою ошибку. Затем глаза закатились, потускнели и закрылись в смерти.

Это призрачное видение оставило Дьюана сидеть неподвижно в холодном поту, терзаясь угрызениями совести, сознавая, какое проклятье лежит теперь на нем. Он понял, что никогда не сможет избавиться от страшного призрака. Он вспомнил, как его отца вечно преследовали жестокие приступы раскаяния, как ни в работе, ни во сне он не мог забыть тех, кого он убил.

Был уже поздний час, когда растревоженный мозг Дьюана позволил ему уснуть, но и сон не принес ему успокоения. На следующее утро он проснулся так рано, что с трудом сумел отыскать свою лошадь в серых предрассветных сумерках. Начинающийся день он встретил опять на старой охотничьей тропе.

Дьюан ехал без устали все утро и остановился в тенистом уголке, чтобы отдохнуть и покормить лошадь. Полдень снова застал его в пути. Местность, по которой он проезжал, становилась все более дикой и пустынной. Голые растрескавшиеся скалы нарушали однообразную монотонную линию горизонта. Около трех часов пополудни он приблизился к небольшой речушке, отмечавшей границу здешней охотничьей территории.

Решение продвигаться дальше вверх по течению он принял по двум причинам: река с обеих сторон изобиловала отмелями и участками зыбучих песков, и ему не хотелось переправляться на противоположный берег, где одно его присутствие уже означало бы, что он преследуемый преступник.