К самому Джону претензий не было.

Игумнов был вроде с ним по корешам — металлический ряд в его рту блеснул тускло. По-блатному. Игумнову нужны были его кенты — Эдик и Муса…

— Почему по повесткам не являетесь?

Катала разыграл изумление.

— По каким, начальник? Мне никаких повесток не было.

Игумном аппелировал к Качану и Цуканову, сидевшим тут же, в его кабинете.

— Следователь отправила им гору повесток… А он и в ус не дует… «Какие повестки?!»

Качан и Цуканов издевательски разыграли изумление:

— Только подумайте! Вот люди…

Игумнов вернулся к Джону.

— Выходит, и не знаешь, что ты свидетель, что тебя допросили и ты дал показания…

— Почему? Я помню. Но…

Игумнов посетовал:

— Не хочет являться и ничего с ним не сделаешь! Пусть садиста выпускают на свободу, пусть тот продолжает убивать… Джона вызывают. Но на ментов Джон положил… Он покупает их на Арбате пачками. Так?

— Почему?! — Катала оглянулся на Качана и Цуканова. Они сидели вокруг, близко сдвинув стулья.

Игумнова уже тащило:

— Смотри! Вот, что собственноручно пишет убийца, которого вы отмазывете. — Он взял копию протокола со стола. — «… Остальных убитых нами женщин мне жалко, но эту — жену прапорщика — можно было бы удушить еще раз…» А эта жена прапорщика — мать двух малолетних детей. Она умоляла оставить ей жизнь…

— Понимаю, начальник…

— Да кто он такой, скотина, чтобы судить, кому жить, кому умирать…

— Я понимаю.

— Понимаешь, да не все. Я поклялся. Если прокуратура убийцу освободит, я его лично уничтожу…

— Давай поедем в прокуратуру, начальник, — Джона не прельщала перспектива оказаться между прокурорско-милицейскими жерновами.

— Теперь-то ты поедешь. Мы тебя отвезем, а как же с Мусой и Эдиком? Где они? — Игумнов переставил стул ближе, сел рядом с каталой.