- Такая жалость... - вздохнула Мария Александровна. - Но ничего, видно, не поделаешь... - На тревожные взгляды ответила: - Одна я... В ночь на первое марта опять вломились... И увели... в Таганку.

- Да когда же это кончится?! - Елизавета Васильевна, успев раздеться, потрясла дрожащими руками. - На весь бы мир крикнуть: "Люди добрые, скажите - когда?"

- Скоро, мама.

- Э-э, который раз уже слышу.

- Теперь - скоро. Может, через год или два...

- У нас недавно студенты подымались, - сказала Мария Александровна. По Тверскому бульвару да по Никольской ходили с песнями! Больше тысячи человек!

- А потом их - в Бутырки?

- Да, не миновала участь... Но, Елизавета Васильевна, голубушка, всех не пересажают. Стены тюрем не выдержат. Рухнут, как Бастилия.

- В это и я давно верю. Но скорее бы. Чтобы сердце не разрывалось за них. - Елизавета Васильевна кивнула на дочь. - Хоть бы Наденьке удалось выскользнуть за границу.

- Наша Аня успела... А то пришлось бы мне носить по три узелка...

Спохватившись, Мария Александровна подала гостьям чистое полотенце:

- Мойте руки и проходите к столу. У меня как раз самовар вскипел.

- Я принесу его...

- Не беспокойся, Наденька. Я еще сама управляюсь... А вот на стол накрыть помоги. Хлеб нарежь. Там целая булка. Никак не могу привыкнуть к мысли, что я - одна: покупаю как на большую семью.

Разливая чай, Мария Александровна расспрашивала о весточках от Володи: часто ли он писал в Уфу, не жаловался ли на здоровье, сохранились ли его письма?

Надя покрутила головой:

- Приходилось сжигать... Могли ведь с обыском к нам... Рискованно.

- А у меня рука не поднимается уничтожать. Люблю перечитывать.

- Откуда он писал? Где сейчас?

- Сначала присылал из Парижа, и мы ему туда отвечали. Потом - из Праги. Тебе тоже оттуда?