Он захватил свечку и ступил на порог. Свет озарил койку, полосатое одеяло и лежавшего под ним, лицом вниз, человека в вязаной шерстяной фуфайке. Левая рука спящего, оголенная до плеча, была почти сплошь грубо татуирована изображениями якорей, флагов и голых женщин в самых вызывающих положениях. Мерное, отчетливое дыхание уходило в подушку.

- Блюм, - глухо сказал Фирс, подходя к спящему и опуская на его голую руку свою, грязную от кислот. - Блюм, надо вставать.

Дыхание изменилось, стихло, но через мгновение снова наполнило тишину спокойным ритмом. Фирс сильно встряхнул руку, она откинулась, машинально почесала небритую шею, и Блюм сел.

Заспанный, щурясь от света, он пристально смотрел на разбудивших его людей, переводя взгляд с одного на другого. Это был человек средних лет, с круглой, коротко остриженной головой и жилистой шеей. Он не был толстяком, но все в нем казалось круглым, он походил на рисунок человека, умеющего чертить только кривые линии. Круглые глаза, высокие, дугообразные брови, круглый и бледный рот, круглые уши и подбородок, полные, как у женщины, руки, покатый изгиб плеч - все это имело отдаленное сходство с филином, лишенным ушных кисточек.

- Блюм, - сказал Хейль, - чтобы не терять времени, я сообщу вам в двух словах: вам надо уехать.

- Зачем? - коротко зевая, спросил Блюм. Голос у него был тонкий и невыразительный, как у глухих. Не дожидаясь ответа, он потянулся к сапогам, лежавшим возле кровати.

- Мы получили сведения, - сказал Фирс, - что с часу на час дом будет оцеплен и обстрелян - в случае сопротивления.

- Я выйду последним, - заявил Хейль после короткого молчания, во время которого Блюм пристально исподлобья смотрел на него, слегка наклонив голову. - Мне нужно отыскать некоторые депеши. У вас каплет стеарин, Фирс.

- Потому ли, - Блюм одевался с быстротой рабочего, разбуженного последним гудком, - потому ли произошло все это, что я был у сквера?