На улице Блюм остановился. Звезды бледнели; вверху, сквозь черную кисею тьмы, виднелись контуры крыши и труб; холодный, сухой воздух колол щеки, умывая заспанные глаза. Блюм посмотрел на своего спутника; унылый рот Фирса внушал Блюму желание растянуть его пальцами до ушей. Он встрепенулся и зашагал быстрее. Фирс сказал:

- Вы едете?

- Да. И вы.

- Да. Возможно, что мы больше не встретимся.

- В лучшем мире, - захохотал Блюм. В смехе его звучал оскорбительный, едва уловимый оттенок. - В лучшем мире.

- Я не думаю умирать, - сухо сказал Фирс.

- Не думаете? Напрасно. Ведь вы умрете. - Он потянул носом холодный воздух и с наслаждением повторил: - Вы умрете и сгниете по всем правилам химии.

Фирс молчал. Блюм повернулся к нему, заглядывая в лицо.

- Я, может быть, уеду в другую сторону, - сказал он тоном благосклонного обещания. - Вы и пироксилин мне, - как говорят в гостиных, "не импонируете". Свернем влево.

- Вы шутите, - сердито ответил Фирс, - как фельетонист.

- А вы дуетесь, как бегемот. Кровавые ребятишки, - громко сказал Блюм, раздражаясь и начиная говорить более, чем хотел, - в вас мало едкости. Вы не настоящая серная кислота. Я кое-что обдумал на этот счет. В вас нет прелести и возвышенности совершенства. Согласитесь, что вы бьете дряблой рукой.

- В таком случае, - объяснитесь, - хмуро сказал Фирс, - нас немного, и мы спаяны общим доверием, колебать это доверие небезопасно.

- Милые шутки, Фирс. Для того, чтобы разрушить подъезд у заслужившего вашу немилость биржевика или убить каплуна в генеральском мундире, вы тратите время, деньги и жизнь. Нежно и добродушно говорю вам: вы - идиоты. Наблюдаю: лопаются красные пузырики, чинят мостовую, хлопочут стекольщики и снова пыль и свет, и опоганенное чиханьем солнце, и убивающие злобу цветы, и сладкая каша влюбленных, и вот - опять настроено проклятое фортепиано.

Задыхающийся полушепот Блюма оборвался на последнем слове невольным выкриком. Фирс усмехнулся.