Но публика принимала, как всегда, хорошо. В театр ходили себя показать и людей посмотреть, а то, что происходило на сцене, хоть и трогало зрителей, было далеко не главным в развлечении светского общества.

Алексей весьма вольно трактовал образ горничной. Он то мерил сцену угловатой мужской походкой, то застывал столбом, кусая губы и нетерпеливо топая ногой.

- Ах, мадам... Ну уж нет, мадам... Да пристало ли мне это, сударь, лепетал он невпопад, а в голове вертелся один вопрос: "Что делать?"

Ответ подсказал суфлер:

- Живой я, сударь, не дамся, - крикнул он реплику мадам Лебрен.

"Вот ответ, - подумал Алексей. - Живым я вам не дамся. Живым на пытки не пойду".

Как только сцена с его участием кончилась, он побежал в гримерную и, закинув юбку на голову, подпоясался шпагой.

- Честь - суть мое достоинство... как я его понимаю...- шептал он, застегивая ремень.

Его выход. Мадам Лебрен поймала Алешу за рукав. - Ты где шатался, Корсак? Странный ты нынче. Пошли...- И добавила озабоченно. - Что-то в зале шумно стало.

Драгунские мундиры он увидел сразу, и оттого, что в зале было много зеркал, мундиры удваивались, утраивались, исчезали штатские платья и женские робы, лишь драгуны стояли, сидели, искали глазами Алексея.

"Прав ты был, Сашенька! За мной... Как же отсюда выбраться? Второй этаж. Выход один - через зал. Еще надо успеть снять с себя эти женские тряпки". И Алексей начал пятиться в глубь сцены, машинально расстегивая пуговицы.

Драгун было четверо. Они стояли позади кресел и с любопытством смотрели на сцену. Публика успокоилась и перестала обращать на них внимание. Невзрачного вида человек, сопровождающий драгун, и вовсе не был замечен. Кому есть дело до штык-юнкера Котова, который поставил драгун у стенки, пошептал что-то старшему и исчез за кулисами.