Говорила, что у нее был таинственный "он", монтер с фабрики; когда она забеременела, он ее бросил, она долго "каталажилась" с ребенком, потом продала "машинку" и отправила его в "вошпиталь". Потом жила одна... Скучно стало, так скучно!.. И вот...

Она смотрела на него виноватым взглядом, а он на нее снисходительным и смешливым.

Он наливал рябиновку в новые, очевидно только что купленные, рюмки и говорил коротко и громко:

- Пей!

- Потише ты! Там студент! - испуганно указывала она на стену моей комнаты.

- А нам что студент? Наплевать на студента, - возражал он. - Пей!

И она пила.

Маленькая лампочка с зеленым домодельным бумажным колпаком стояла на столе, и от нее падали на их лица бледнозеленые сквозные тени.

Я только мельком взглядывал на его сытое, с закрученными рыжеватыми усами лицо, больше наблюдал я за маленькой женщиной с романическим прошлым.

Она изменилась, оживилась, похорошела. На зеленоватом от лампы лице ее засветились глаза и стали заметнее, выпуклее.

Видно было, что она выбросила из памяти прошлое и хочет жить моментом, и видно было, что боится.

Страх таился где-то в углах ее лица, в углах ее глаз и губ, в изгибах дрожащих пальцев. Клетчатая кофточка на ее груди неровно подымалась от нервного и частого дыхания.

Что ее пугало? Грех? Счастье?

Не знаю, но ее становилось жаль еще больше, чем прежде, и я отошел к столу.

Потом я слышал опять звяканье рюмок, бульканье наливки, ее быстрый опасливый шепот и его короткие замечания вроде: "Наплевать!.. Пей!.. Великая штука!.."

В этот вечер я не слышал, чтобы она молилась, но как потушила лампу, слышал.

Утром, когда я встал, он уже уходил. Я посмотрел в щель.

Лицо у нее было измятое. Непричесанная, желтая, она держала его руку в своих, глядела на него виноватым взглядом и говорила:

- Как же теперь ты жене скажешь? Небось, искала тебя?