Она долго ворочалась и никак не могла отделаться от одной навязчиво повторявшейся мысли.

Утром она была уже у сараев. Отвалила солому и забралась в дыру. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь многочисленные щели, прорезали полутьму пустого сарая. Передние подпорки там, где должны были быть ворота, обвалились, и крыша осела, наглухо завалив вход. "Где-то тут", - подумала Маша и поползла. Завернула за груду рассыпавшихся необожжённых кирпичей и остановилась, испугавшись. В углу, на соломе, вниз лицом лежал человек. Заслышав шорох, он

чуть поднял голову и протянул руку к валявшемуся нагану. Но из-за того ли, что изменили ему силы, или ещё из-за чего-то, только, всмотревшись воспалёнными, мутными глазами, разжал он пальцы от рукоятки револьвера и, приподнявшись, проговорил по-русски хрипло, с трудом ворочая языком:

- Пить!

Маша сделала шаг вперёд. Блеснул немецкий значок и Маша

едва не крикнула от удивления, узнав в раненом когда-то вырвавшего её у Головня незнакомца.

Пропали все страхи, все сомнения, осталось только чувство острой жалости к человеку, когда-то так горячо заступившемуся за неё.

Схватив котелок, Маша помчалась за водой на речку. Возвращаясь бегом, она едва не столкнулась с Марьиным Федькой, помогавшим матери тащить мокрое бельё. Маша поспешно шмыгнула в кусты и видела оттуда, как Федька замедлил шаг, любопытствуя, поворачивал голову в её сторону. И если бы мать, заметившая, как сразу потяжелела корзина, не крикнула сердито: "Да неси ж, дьяволёнок, чего ты завихлялся?", то Федька, конечно, не утерпел бы

проверить, кто это спрятался так поспешно в кустах.

Вернувшись, Маша увидела, что незнакомец лежит, закрыв глаза, и шевелит слегка губами, точно разговаривая с кем во сне. Маша тронула его за плечо, и, когда тот, открыв глаза, увидел стоящую перед ним совсем молодую девушку, что-то вроде слабой улыбки обозначилось на его пересохших губах. Напившись, уже ясней и внятней незнакомец спросил: