- Гм... - промычал он, усаживаясь на лавку и бросая на стол флягу. Ошибка вышла... Но кто же и где его скрывает? И рубашка, и листки, и фляга... - потом помолчал и добавил: - А собаку-то вашу я убил всё-таки.

- Как убил? - переспросила ещё не оправившаяся мать.

- Так. Бабахнул в башку - и всё тут.

А Маша, уткнувшись лицом в полушубок, зарывшись глубоко в поддёвку, дёргалась всем телом и плакала беззвучно, но горько-горько. Когда утихло всё, ушёл на сеновал Головень, подошла к Маше мать и, заметив, что она всхлипывает, сказала, успокаивая:

- Ну, будет, Машенька. Стоит о собаке...

Но при этом напоминании перед глазами у Маши ещё яснее и ярче встал образ ласкового, помахивающего хвостом Шмеля, и ещё с большей силой она затряслась и ещё крепче втиснула голову в намокшую от слез овчину.

- Эх, ты! - проговорила Маша и не сказала больше ничего.

Но почувствовала Ленка в словах её такую горечь, такую обиду, что смутилась окончательно.

- Разве ж я знала, Маша?

"Знала! А что я говорила.. Долго ли было кругом обойти? А теперь что? Вот Головень седло налаживает, подводу берёт, ехать куда-то хочет. А куда? Не иначе как к Лёвке или ещё к кому - давай, мол, обыск делать. Подозревает он что-то...

Коля тоже посмотрел на Ленку. Был в его взгляде только лёгкий укор, и сказал он мягко:

- Хорошие вы, девушки... - и даже не рассердился, как будто не о нём и речь шла.

Ленка стояла молча, глаза её не бегали, как всегда, по сторонам, ей не в чем было оправдываться, да и не хотелось. И она ответила хмуро и не на вопрос:

- А немцы близко. Нищий Авдей пришёл. Много, говорит, и всё больше с танками, пехота тоже. - потом она подняла глаза и сказала всё тем же виноватым и негромким голосом: - Я попробовала бы... Может, проберусь как-нибудь... успею ещё.

Удивилась Маша. Удивился Коля, заметив серьёзно остановившиеся на нём большие тёмные глаза девушки. И больше всего удивилась откуда-то внезапно набравшейся уверенности сама Ленка.