Порой я узнавал в чертах Размытый облик прежде встреченных, Изведавших великий страх, Машиной кары искалеченных.

Я видел люд моей земли Тех, что росли так звонко, молодо, И в ямы смрадные легли От истязаний, вшей и голода.

Но здесь, в провалах бытия, Мы все трудились, обезличены, Забыв о счетах, - и друзья, И жертвы сталинской опричнины.

Все стало мутно... Я забыл, Как жил в Москве, учился в Орше я... Взвыть? Шевелить бунтарский пыл? Но бунтаря ждало бы горшее.

А так - жить можно... И живут... Уж четверть Скривнуса освоили... На зуд похожий, нудный труд Зовется муками такое ли?!

...В Скривнусе он чувствует подлинное лицо обезбоженного мира. Сознание души озаряется мыслью: стоило ли громоздить горы жертв - ради этого?

4

Но иногда... (я помню один Час среди этих ровных годин)

В нас поднимался утробный страх: Будто в кромешных,

смежных мирах

Срок наступал, чтобы враг наш мог Нас залучить в подземный чертог.

С этого часа, нашей тюрьмы Не проклиная более, мы

Робко теснились на берегу, Дать не умея отпор врагу.

Море, как прежде,

блюло покой. Только над цинковой гладью морской

В тучах холодных вспыхивал знак: Нет, не комета, не зодиак

Знак инструментов неведомых вис То - остриями кверху,

то вниз.

Это - просвечивал мир другой В слой наш - пылающею дугой.

И появлялось тихим пятном Нечто, пугающее, как гром,

К нам устремляя скользящий бег: Черный,

без окон,

черный ковчег.

В панике мы бросались в барак... Но подошедший к берегу враг

Молча умел магнитами глаз Выцарапать из убежища нас.

И, кому пробил час роковой, Крались с опущенною головой

Кроликами

в змеиную пасть: В десятиярусный трюм упасть.

А он уже мчал нас - плавучий гроб Глубже Америк, глубже Европ.

Омутами мальстрема - туда, Где трансфизическая вода

Моет пустынный берег - покров Следующего