Вероломный тиран революций Раздробил скорлупу их

пример и обычай отцов; Суетливою массой по Верхней Москве они льются, Пока рок на тропу

не наступит, незряч и свинцов.

- Плачь, Великое Сердце,

Кому из народных святилищ Благовонным туманом

текут славословия, - плачь! Плачь о детищах тлена,

о пленниках горьких чистилищ, Кто, как праздная пена,

не холоден и не горяч!

Плачь, Великое Сердце!

По Ирмосам и литургиям Из небесного храма

под черную сень низойди, Облегчи их блужданья!

Вернуться к Тебе помоги им, Ты, огонь состраданья,

затепленный в каждой груди!

...Нет, молиться вот так

я тогда не умел еще... Ужас В закоулки, во мрак

меня гнал, точно плетью, пока Тайна здешних убежищ,

из брошенных слов обнаружась, Мне внезапной надеждой

забрезжила издалека.

Меж багровых кубов,

по кварталам, промозглым и волглым, Как тоскующий зов,

мне маячили их купола: Двойники ли церквей,

до сих пор недоступные волграм, Тех, что в мире людей

сквозь столетия Русь берегла?

А, так вот для чего

нам внушал мироправящий демон Разрушать естество

этих мирных святынь наверху, И кровавой звездой

точно дьявольскою диадемой, Обесчестить их трупы,

их каменную шелуху!

Как хитер этот бес:

посмотри, - их почти не осталось, И покрову небесному

негде коснуться земли... Горе Агру скорбящему!

как снизойдет к нему жалость? Защитят ли страдальцев

все башни, дворцы и кремли?..

Так, рыдая как гном,

от стыда, от бессилья, от страха, То бегом, то ползком

я к убежищу крался, - но путь Был оборван, когда

исполински размеренным взмахом Длиннорукая волгра

меня подхватила на грудь.

Она тесно прижала

меня к омерзительной коже, То ль присоски, то ль жала

меня облепили, дрожа... Миллионами лет не сумел бы забыть я, о Боже, Эту новую смерть