- Ты это за что?
- Небось знаешь за что, подлец!
- Зря дерешься. Не я подарил Дианку акул-рыбам.
- Не ты? Кому ж другому, подлецу?
- То-то не я. А по правде скажу: очень даже рад, что нашелся другой матрос. Давно бы Дианку в воду... Недаром сучьего ведомства... Подлей и обманней была самой подлой бабы... Вроде быдто за боцмана бегала, подлая, в палубу и тишком цапала за ноги.
- За то Дианка и цапала тебя, что ты подлый матрос. Понимала тебя. Ты извел животную. Побереги лучше шкуру. Не барабанная. Винись, кантонищина.
- Считаешь себя умным, а зря грозишься. Давно утопил бы Дианку, если бы польстился на такое дело.
- И льстился. Обещал придушить собаку.
- Мало ли что скажешь от игры ума.
- Врешь! Ты утопил Дианку. Не губи людей. Признавайся. Не признаешься, так все равно по совести тебя отлепортую. Всем известно, какой ты арестант.
- А ты еще быдто праведный судья! Так докажи, что я утопил Дианку. Докажи, правильный боцман!
Боцман пришел в ярость.
Чувствуя неодолимую потребность возмущенного чувства сию же минуту истерзать это красивое и словно издевавшееся лицо, он бросился к Зябликову с поднятым кулаком.
Но тот отскочил.
В ту же минуту боцман и матрос увидели старшего офицера, поднимавшегося на мостик.
Тогда Зябликов умышленно громко проговорил притворным обиженным тоном:
- За что безвинно дерешься, боцман! Не очень-то дозволено зверствовать! Старший офицер не похвалит!
- Ты... ты утопил Дианку. Ты, подлая тварь! - сдавленным уверенным голосом прохрипел боцман.
И, погрозив кулаком, бросил на матроса взгляд, полный злобы и презрения, и пошел вприпрыжку на бак.
Зябликов снова стал оттирать кнехт, но уже больше не напевал и взглядывал на небо и на океан встревоженными глазами.
Беззаботность с его лица вдруг исчезла.
III
После трех почти бессонных суток и после страшного душевного напряжения, пережитого трусливым человеком, который должен был скрывать от людей и опасность клипера, и, главное, свой страх перед смертью, минутами, казалось, неминуемою, - старший офицер сегодня проспал. Он не поднялся, как обыкновенно, с командой и не раздражался, упрекая себя.