Радостный, что он держал себя молодцом в бурю и капитан, кажется, доволен им, что опасность прошла и "Красавец" так хорошо выдержал страшный шторм, - старший офицер чувствовал себя счастливее и жизнерадостнее и, казалось, ощутил всем своим существом всю прелесть роскошного утра, которой прежде не замечал.

Весь в белом, невысокого роста, с длинными расчесанными рыжеватыми бакенбардами, обрамляющими широкое и скуластое загорелое лицо, несколько осунутое после шторма, с маленькими глазами и мясистыми щеками, старший офицер стоял на краю мостика, вдыхая полною грудью чудный морской воздух, веющий свежестью океана. Он взглядывал и на небо, и на океан и, видимо, довольный собой и природой, обратился к вахтенному офицеру:

- А ведь чудное утро, Виктор Андреич.

- Прелесть, Павел Никитич! - восторженно воскликнул совсем юный мичман.

- И океан какой... А ведь какую штормягу задал... я вам скажу!

О шторме, который наводил на старшего офицера трепет и заставлял уходить в каюту и там рыдать и молиться, чтобы снова скрывать на людях малодушный страх, старший офицер сказал несколько небрежным тоном и, самодовольно улыбнувшись, прибавил:

- Небось, Виктор Андреич, сердце ёкало?

- Совсем перетрусил... До стыда трусил, Павел Никитич! - ответил мичман и, считая себя бесконечно виноватым за то, что он такой трус, смутился и покраснел.

- Ничего... Попривыкнете, Виктор Андреич, - покровительственно сказал старший офицер. - И я в первый свой шторм, который испытал, когда был мичманом, вспоминал бога. Однако посмотреть "убирку"... И то проспал сегодня! - прибавил Павел Никитич.