Какой-то хриплый гул прокатился по левым креслам.

- Святой отец, - ехидно начал Цицишвили, - у Георгия Саакадзе неизменная дружба с Магометом.

Неожиданно и для владетелей и для пастырей Саакадзе зычно засмеялся:

- У тебя, князь, плохая память, ты забыл свое веселое путешествие в Стамбул. Не я посылал тебя, не я умолял Азам-пашу о принятии Картли под покровительство османов, а ты...

- То было время Шадимана Барата, - резко оборвал Джавахишвили, - а теперь время Теймураза богоравного.

- А я разве иначе мыслю? - Саакадзе даже подался вперед. - Вы, а не я, были друзьями Шадимана! Вы, а не я, раболепствовали перед полумесяцем Стамбула - и не во имя блага родины, что допустимо, а во имя своих корыстных княжеских целей!.. Не хватайся, Палавандишвили, за пояс, меч ты оставил в келье отца-гостеприимца!.. Но если вышел такой разговор, то дозволь говорить с тобой, мой царь, и с тобой, святой отец, ибо в моей преданности царству сомневаться не стоит и даже опасно.

- Говори, сын мой, - кротко произнес католикос, почувствовав некоторый страх: "А вдруг эти хищники, прости господи, "барсы" разведали о ближайших намерениях нечестивого шаха, а тот отщепенец в припадке недостойного гнева откажется защищать святую обитель? О господи, еще не настал срок пренебрегать мечом Саакадзе", и, умаслив свой голос елеем, повторил: Говори, сын мой, к твоим разумным словам церковь всегда прислушивается.

Царь Теймураз поморщился, но, взглянув в глаза католикосу, мгновенно успокоился. Владетели исподлобья, разочарованно взирали на Теймураза: "А где же царские посулы? Выходит, княжеским рогаткам опять не стоять на дорогах!.." Трифилий, оглядывая пастырей церкови, у которых глаза метались, подобно мышам, почуявшим кота, умилительно улыбнулся и едва слышно стал перебирать гишерные четки.