После этого я уже не делаю попыток занимать гостей нашими диковинками.

Молчаливое хлюпанье и чавканье длится десять, пятнадцать, двадцать минут. Наконец Макся решается прервать молчание. Маленький, щуплый, он, застенчиво улыбаясь, выдавливает из себя еле слышно:

- Хоросa цай.

Помолчав, точно подумав, так же робко замечает:

- Сахар хоросa.

Двое других, соглашаясь, кивают головой. Я решаю использовать это начало и завязываю разговор.

- А разве у вас нет чая и сахара?

Макся смущенно опускает глаза и, ни на кого не глядя, цедит:

- Какой цай? Не стала цай, не стала сахар.

- Почему не стало?

- Агент мала давал.

- Так ты, наверно, промысла не сдавал, вот агент тебе и не давал.

- Какой промысла, нет промысла. Так давать нада.

- Почему же нет промысла?

- Зверь не стала. Зверь больсевик стала. Хоудe ягу, aу ягу.

- И не будет aу потому, что вы яйца весной у них обираете, откуда же aу будут?

- Яйца как не обирать, что кушать будем?

- Так ведь лучше подождать, пока птица будет. Лучше большую птицу съесть, чем маленькое яйцо.

- Как не луцце.

- Так зачем же яйца берете?

- А как не брать?

- Так ведь ты же сам сказал, что лучше большая утка, чем маленькое яйцо.

- Как не люцце. А если яйца не брать, что кушать будем? Понимаешь ли, нет ли?

Я вижу, что это сказка про белого бычка, и перевожу разговор.

- А вот куроптей у вас тут много должно быть. Госторг промысел ставить будет.

- Хоудe ягу. Нет куроптя.

- А куда же он девался?

- Хоудe больсевик стала, не стала на Колгуе.

- Что же по-твоему большевики плохие люди?

- Зацем плохой? Нет плохой. Говорю только, больсевик глупой. Нам тенег нада, сахар нада, сипун для пой нада, цай нада, водка нада. Понимаешь ли, нет ли?

- Понимаю, конечно, вам все это и привозят.