Молчали, глядя в огонь.

Виделись им в огне недавние видения иной страны. На деревьях - то тяжелые плотные листья, то легкая, перистая листва. Цветы большие и лоснящиеся, как медные щиты. Идольские храмы, облепленные причудливыми изваяниями. Костяные троны, изукрашенные резьбой и золотыми кружевами. Горячие лошади, накрытые ковровыми чепраками, седлами красных и зеленых сафьянов, тисненных золотом. Слоны огромные, как горы, послушные, как телята, слоны с беседками на спинах, а в узорных беседках, за прозрачными занавесками, такие...

- Много ходили по земле, а этакого не видывали! - ответил своим раздумьям Дагал.

- Еще поглядим! - неторопливо сказал Дангаса.

- Ну? - усомнился Дагал.

- Разве он успокоится? Опять нас поведет.

- Куда?

- Он знает, где лежит золото. За тысячи верст видит. Он знает, как его брать.

- Думаешь, пойдет?

Дангаса, развалившись на своем чекмене, ответил твердо:

- Пойдет! Глаза-то у всех одинаковы: на свое радуются, на чужое зарятся.

Кыйшик забеспокоился, нет ли дерзости в таких словах:

- Прыток ты! Пойди-ка к сотнику, скажи: "Пора со двора!" А он тебе: "Ладно. Спасибо, брат! Без тебя не догадался б, в поход не собрался б!"

Все поняли: такой разговор опасен, - сотника учить кто дерзнет!

Аяр усмехнулся, пропустив бороду под ладонью:

- Дело воина блистать мечом, а не языком.

Дангаса смолчал, но обиделся: никогда он не мешает другим говорить, а самому случилось слово сказать, каждый норовит прицепиться.

Опять неподвижными глазами уставились в огонь.

Опять виделись им в огне недавние дни в Индии.

Как трещали шелка, когда их сдирали со стен храмов вместе с написанными на них богопротивными изображениями; как, будто зерна, сыпались в медные кувшины самоцветные камни и алмазы; как рушились разукрашенные идолами, как живыми, стены храмов, - рушились во славу аллаха, ибо Тимур повелел не щадить идольских притонов и кумирен, противных исламу и слугам его.