Надулись севодни оба, как мыши на крупу. Уж не огорчил ли ты деда, Егору шко? - Может, ему нездоровится, от того и потемист, - уклончиво ответил сын. Мать тихонько вздохнула, сняла с себя пестрядинный клетчатый фартук, упрятала рассыпавшиеся русые волосы под легонький ситцевый платочек. Она была еще довольно приглядна, стареть не торопилась. Синеглазая, с ямочками на щеках, она неторопливо и с достоинством ходила по избе, делая привычные хозяйственные дела. - Стареет батюшко, да что поделать? Годы текут, как вешня вода... Егор молчал, молчал да и вымолвил: - Даве у пристани корабли видел. Большие красавцы, многопарусные. Идут в разные края. А один дак прямо в Норвегию... Купеческой трехмачтовик. Попроситься бы в команду, поплавать... - Тебе плавать рано, Егорушко! - сразу насторожилась мать, и в голосе ее можно было уловить досаду. - Ты еще мал да слабенек. И неопытен тоже... - Не так уж и мал. И вовсе не слабенек. Двухпудовые мешки носил!.. обиделся Егор. - В мои-то годы... Мать перебила: - В твои-то годы надобно дома сидеть, паруса шить, деду угождать. О море нечего и думать. - Уж и подумать нельзя? - Нельзя. Отец-от ушел да и не воротился! Ты эти свои задумки из головы выбрось! - Нету задумок, - поспешил Егор успокоить мать. - Ну раз нету, дак и ладно. Мать, конечно, в море его не отпустит. И надеяться нечего. А о деде и говорить не приходится... Егор неторопливо вылез из-за стола: - Я в парусную. - Иди-ко потрудись. Из дому не отлучайся! Дед осерчает. - Ладно. В парусной Егор посидел на табурете, поглядел в окошко, потом стал помогать Акиндину, разворачивающему на столе новую штуку полотна. Яков и Тимофей, пока им работы по шитью не было, пилили во дворе дрова на зиму. - Акиндин, много ли тебе лет было, когда ты в море ушел? - спросил Егор. - Двенадцать. - И где ты плавал попервости? - Сперва в зуйки пошел на Мурман. Два года у котлов коптился, кашеварил, тюки отвивал1... - А в матросы скольки лет берут? - допытывался парень.