Акиндин поглядел на него подозрительно, потом рассмеялся и подмигнул: - Море тебя зовет? Дедову волю переступить затеял? - Да нет, что ты... - В матросы берут лет семнадцати, ежели, конечно, парень рослый да крепкий, да не обижен умом и сноровкой. Егор подумал: "Мне уж семнадцатый год. Сила, слава богу, есть, да и сноровка тоже..." - Все-таки заболел ты морем, - уверенно сказал Акиндин. - Скажи по правде, уйти затеял? Егор ответил уклончиво: - Не пущают ни дед, ни мать. Оба против... - У меня тоже родители были против, да я ушел. Нет, я тебе советов давать не берусь, с дедом ссориться мне не с руки. Однако понимаю: в парусной тебе скучно, хочется испытать силенку в другом деле. Замечу только, что море любит смелых и послушных. И тех, кто за себя может постоять и за товарища. Постоишь за товарища - и он тебя выручит, когда трудный час придет. Вот у нас на "Виктории" было... Акиндин опять ударился в воспоминания. Егор слушал мастера, а в голове у него созревал свой план...

* * * Дружба с Катей Старостиной у Егора началась еще в раннем детстве, когда оба учились в четырехклассном училище, а теперь она перешла в более глубокое чувство - любовь. Катя была стройна, тонка, сероглаза. Старательно заплетенная коса с ленточкой сбегала по плечу на грудь, обтянутую ситцевой кофтой. На ногах полусапожки с пуговками-застежками. Отец у нее работал в порту лоцманом, проводил морские корабли Двинским устьем, мать занималась домашним хозяйством, и Катя ей помогала. Жили Старостины не богато, но в достатке, и Катя не испытывала никакой нужды, росла в тепле и довольстве, словно комнатный цветок, за которым заботливо и внимательно ухаживают. Так растят в старинных со-ломбальских семьях девиц, готовя из них достойных невест для не менее достойных женихов. Катины родители знали о дружбе дочери с Егором Пустошным и ничего против этого не имели, убедившись, что Егор собой пригож, не глуп, и в скором времени, видимо, станет владельцем дедовской парусной.