Город просыпался. На звоннице Рождественской церкви сонный звонарь бухнул в колокол. Баба в пестром сарафане и рыжих бахилах спускалась к реке с корзиной на плече - полоскать белье. Вот и буян - речная пристань. Сюда, как слышал Егор, парусники приходили грузиться древесной смолой. Ее приплавляли в Архангельск на больших плотах из вельских боров сначала по Ваге, а затем - по Двине. На невысоком угоре - крытые сараи. Ближе к берегу уложены рядами под открытым небом бочки со смолой. Весь берег заполнен ими. О сваи пристани, о борта двух пузатых морских карбасов с голыми мачтами бились мелкие волны. Под берегом, на отмели - лодки горожан. Больших парусников у причалов не было видно, и Егор совсем было упал духом, но тут же повеселел, когда поглядел на реку: напротив пристани на порядочном отдалении, на глубине стоял на якоре барк3. От него к берегу направлялся шестивесельный вельбот4 с двумя матросами. Один греб, другой сидел у руля. Вельбот плыл медленно, потому что работал веслами только один человек. От города к пристани спускались, размахивая руками и громко переговариваясь не по-русски, шестеро моряков. Впереди: шел высокий мужчина в плаще и широкополой шляпе, с трубкой в зубах. Он на ходу вынимал трубку изо рта, сплевывал в сторону и опять совал ее в рот. За ним матросы в форменках и крепких башмаках. "Иноземцы - подумал Егор. - А что ежели попроситься к ним на корабль? Уж с ними-то наверняка дед не встречался". Матросы столпились на пристани в нетерпеливом ожидании. Высокий в плаще выбил о каблук пепел из трубки и упрятал ее в карман. Неожиданно все принялись хохотать... Егор подошел к ним, снял шапку. Высокий, тот, что носил плащ и шляпу, спросил: - Что хочет сказать рашен юнга? Егор посмотрел на иноземца. Лицо у него было чуть опухшее, измятое, голос хриплый, точно с похмелья. Оно и было так - с похмелья. Всю ночь матросы провели в увеселительном заведении, отводя душу перед отплытием домой. - Хочу спросить, не возьмете ли меня к вам на корабль матросом? Иноземцы переглянулись.