На первых допросах Серега попытался строить из себя пионера-подпольщика. Все и категорически отрицал. Но когда им с Викой сделали очную ставку и ознакомили с заключением эксперта, который идентифицировал взятую у него кровь, со следами крови, которую нашли на стекле в доме Рэма, Сергей сломался. А дальше следствие пошло, как по тефлону. Оказалось, что кольцо, украденное у Рэма, принадлежит знаменитой актрисе, убитой в своем подъезде ранней весной. Рэма, когда тот вернулся с Канаров, тоже стали таскать на допросы, но он выкрутился: указал человека, который продал ему бриллиантовое кольцо за бутылку молдавского коньяка.
В суде Тихий зло двигал желваками и смотрел на Козырева так, как, наверное, должен смотреть художник на свое уродливое произведение.
-- Ну, Серый, ты совсем обнаглел, -- пенял ему Рэм. -- Я тебя, как брата родного, принимал, а ты из-за угла... Хоть бы отошел подальше от дома.
-- Извини, опоздал на трамвай, -- схохмил Серега.
-- Так попросил бы меня подвезти. Для такого благородного дела не отказал бы...
Судья, разумеется, прения сторон пресек в корне и вскоре Козырев уяснил свою дальнейшую судьбу: пять лет лишения свободы с отбытием первого года в тюрьме.
Вика прямо на суде отреклась от него.
-- Граждане судьи, -- выдвинула она свой подлый меморандум, -убедительно прошу вас отослать Козырева Сергея, как можно дальше от дома, а лучше всего -- на урановые рудники, чтобы он оттуда...
Судья кисло улыбнулся и, сняв с длинного носа очки, долго их протирал полой судейской мантии.
-- У нас, к сожалению, нет урановых рудников, -- с издевкой в голосе ответил судья.
Вика не знала, что бы еще навесить на Серегу и потому от своей глупости расплакалась. А он, оглушенный таким вероломством, никак не мог сложить предоставленное ему судом последнее слово. Что-то невразумительное мямлил, пока не сочинил девственную по своей инфантильности фразу: "Я, граждане судьи, стал своего рода жертвой обстоятельств... Это они меня, как черт в спину, подтолкнули к этому нехорошему проступку". Козырев ни в какую не желал называть вещи своими именами, а потому слово "преступление" ему казалось в такую минуту неуместным.