Когда кризис прошел и мальчик стал поправляться, Каролины уже не было в доме. Мать бранила ее пред Жоржем, называя гадкой. Жорж покраснел и не сказал ни слова.

Военная гроза надвигалась все ближе и ближе{55}. По улицам возили пушки, двигались солдаты, матросы. Лица всех сделались серьезнее, сосредоточеннее, тише. Уже не слышно было, что "шапками закидаем"; готовились к чему-то нешуточному; генерал, как говорила прислуга, "осел". С солдатами стал мягче, точно подделывался к ним. Семья генерала торопилась уезжать, а Жоржа собирались отправить в Петербург, в казенное заведение. Жорж от души радовался. Он уже забыл о Каролине и перед отъездом в Петербург так назойливо приставал к толстогрудой жене кучера, поймав ее в саду, что та, вырвавшись наконец, дала ему звонкую пощечину, прибавив крепкое словцо, при веселом хохоте работавших в саду арестантов.

Жорж бросился было за ней, но жена кучера показала ему такой здоровый кулак, что Жорж зарыдал в бессильной злости и поклялся, когда будет офицером, отпороть эту "мерзавку".

Он так и сказал "отпороть", не ожидая, что к тому времени Пелагея уж будет "временнообязанная".

V

- Повернись-ка?! Молодцом, молодцом, брат! Привык? Потасовку задали, а? - весело говорил старый дядя сенатор, подняв на свой большой, плешивый лоб золотые очки и добродушно посмеиваясь, когда Жорж вечером в первую же субботу явился из заведения в отпуск, в новом шитом мундирчике.

- Отцу писал, молодец?

- Писал, дяденька!

- Хорошо... хорошо... Есть хочешь?..

- Благодарю, дяденька. Не хочется.

- Ну, как хочешь. Когда я был кадетом{56}, я всегда хотел есть!.. Ладно, ладно. Ступай теперь к тетке, ступай, дружок! - заметил старый сенатор. Он ласково потрепал Жоржа по щеке и, опустив со лба очки, продолжал свои занятия за большой военной картой.