Старик ласково улыбнулся, потрепал Жоржа по щеке сухими, длинными пальцами и промолвил:

- Молодец... учится?

- Как же, ваша светлость! - отвечал отец.

- Бойкий мальчик! - заметил другой генерал.

Жорж стоял среди балкона и не знал, что ему делать. "Старик" щурил глаза, прихлебывая из чашки кофе, и, казалось, не расположен был беседовать с Жоржем. Однако, видя неловкое положение мальчика и какое-то напряженное ожидание в лице генерала, проговорил:

- Молодец... молодец. В военную?

- Непременно, князь. Я буду военным! - с гордостью отвечал Жорж.

- Он и стихи более военные любит, ваша светлость! - подхватил отец. Если позволите, мальчик почтет за честь...

Старик любезно кивнул головой и - Жоржу показалось - поморщился. Но делать было нечего. Отец уже кивал головой, и Жорж, откашлявшись, начал молодецким тоном:

Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Когда он кончил, старик снова потрепал его по щеке, снова назвал "молодцом", и Жорж ушел с балкона, провожаемый общим одобрением гостей, чувствуя себя несравненно выше и лучше оттого, что его похвалил сам "старик". Жорж заметил, что отец его, прослезившись от умиления, взглянул на мальчика так, как будто он свершил какой-нибудь подвиг. Жорж серьезно почувствовал себя героем, а в глазах матери, сестер и Каролины он и в самом деле приобрел нечто героическое оттого, что читал "Бородино" перед самим "стариком".

Однако ночные посещения каролининой комнаты не остались бесследны для здоровья Жоржа. Он бледнел, худел и наконец как-то вечером почувствовал такую боль и ломоту во всем теле, что его уложили в постель. Через три дня он был в нервной горячке. Он метался, кричал и бредил женщинами. Каролина в испуге, чтобы мальчик не проговорился в бреду, сама ухаживала за ним.