- И теперь можно...

- Конечно.

- Собаку бы..., - тоскливо тянет Михалыч. - Последняя собака умерла у Тоньки Померанцевой. Она лечила травами ее почти год. Все равно...

- Тоже, как и город попала под дым? - осторожно спросила Катя.

- Да нет, в позапрошлом году. За зайчишкой погналась, а тот... в мертвый лес. Вернулась псина, ноги в смоле, а морда вся зареванная. Первый раз видел как собака плачет крупными слезами. Девушка, ты поосторожней с ружьем то..., не надо на человека. Вот так. Пойдемте, может кабана снимем. За речкой еще есть такие дикие свиньи.

Тайга приняла нас настороженно. По поваленным деревьям перебрались через речку и сразу попали под вопли встревоженных птиц. Я и Катя идем по тропке последние, Михалыч первым. Он выводит нас к болотцу и останавливается.

- Сейчас вы спрячетесь в лежках и будете сидеть там тихо-тихо, шепотом говорит он. - Я покажу кому куда. Как зверь появится на этом болотце, так стреляйте...

Мне досталась яма, от вывороченного дерева, выложенная высохшими лапами ели. Катю спрятали недалеко, на изуродованный ствол сосны, где можно было сидеть, а начальника цеха увели подальше.

Прошло около часа. Тишина. Я не выдерживаю.

- Катя...

Осторожно приподнимаюсь из лежки и передвигаюсь в сторону дерева. Катя бессовестно спит, зарывшись в свою куртку и скрючившись между уродливых стволов. Ружье спокойненько висит на сучке. Я не стал ее будить и вернулся на свое место.

Кабан вынырнул с фырканьем и топотом из леска и замерев, осторожно огляделся. Потом затрусил рысцой по болотцу, горбом выглядывая из травы. Я прицелился и никак не мог поймать в прицел эту дергающуюся серую цель. Наконец нажал на курок. Грохот выстрела потряс меня. Загомонили птицы, эхо треска пронеслось над тайгой. Звон прошел в ушах и тут же раздался звук еще одного выстрела. Кто это, Катя, начальник цеха или Михайлыч?