
- Бей поганую сороку, пока не превратишь ее в ясного сокола!
Лука Евсеевич покорно усмехнулся. Старшина знает, что говорит, он с большими начальниками водится, с земским, его и к самому Харитоненке зазывают... На ветер слов не бросает.
Старшина приказал записать тех, кто не вышел. Теперь не обрадуются будут знать, как не слушаться приказа из волости. Голова Луки Евсеевича всегда полна забот. Под нахмуренным лбом толпятся сложные мысли. Известно, кого пропустить в списках, старосту нечего учить, знает, как поступить... Не укажет же он на Мамая или выборных...
Тем временем из леса показались сани, выехали на расчищенную дорогу, помчались. Перед санями и позади гарцевало по два вооруженных всадника. Старшина поехал навстречу. Дорога была узкая, он свернул с дороги, в снег по самое брюхо загнал коня и сам плелся по пояс в снегу, чтобы предстать пред ясные очи пана. Люди под тополями с любопытством разглядывали закрытые, просторные, теплые сани, покрытые черным как смола лаком, расписанные затейливыми разводами, обведенными красно-золотой каймой. Четверка сытых, вороных коней поравнялась с конем старшины, раскормленным, еле влезавшим в оглобли. Крупы у коней широкие, груди могучие, как заржали - аж дерево затрещало, гул пошел по дороге! Старшина забрел в сугроб, скинул шапку перед санями, доложил кучеру, что дорога в лес расчищена, и кучер что-то ткнул ему в руку. Старшина поклонился, люди тоже поснимали шапки и ждали, хмурые, пока проедут сани. Оттуда никто не выглянул.
Угрюмыми шли люди домой. Намерзлись, устали, тешили себя мыслью, что пан хоть на погрев даст, - так разве у старшины вырвешь? Все видели, как он топтался перед панскими санями и что-то положил себе в карман. Полные неприязни взгляды провожали старшину. Грицко Хрин все видит, все знает. Калитка понаставил своих любовниц продавать водку, известный женолюб, вот и сегодня не сводил с Орины похотливых глаз. Он прогуливает людские деньги, захватывает чужие земли, торгует казной, а с ним писарь, урядник все в этой волости взяточники - обкручивают людей...
