А дело-то было весеннее, под вечер. Кругом, стало быть, красота! Травка зеленая, пташки распевают... Около нас болото. Рыбешка играет, лягушки орут да бултыхаются... Едим да родимый Дон вспоминаем, взгрустнулось нам по родной сторонушке... Разговариваем да из котелка уплетаем. Кулеш вкусный получился, горячий, только с костра. "Что, мол, у нас, на Дону, теперь делается?" - говорю я да протягиваю ложку к котелку зачерпнуть, а она, проклятая, как сиганет, да прямо на меня. Да такая здоровенная, нечистый дух, как все едино собака...

- Кто? - нарушив тягостное молчание, расширила от чрезмерного любопытства глаза Надя.

- Ну кто ж, - выпуская из ноздрей клубы дыма, произнес Сазон. Конечное дело, лягушка.

- Ха-ха-ха! - сотрясаясь всем телом, захохотала девушка, расплескивая из ложки борщ по столу.

Василий Петрович сурово посмотрел на дочь, неодобрительно покачал головой. Девушка, взглянув на отца, подавила смех.

- А я их, дьяволов, до смерти боюсь, - продолжал Сазон. - Ринулся я от нее, проклятой, да котелок с кулешом перевернул... Такая досада забрала. Ведь голодные же мы, толечко ложки по две и успели отхлебнуть... Ну что делать, не будешь же кулеш с земли подбирать?.. А один казак, Егор Королев, дурило такой, гутарит: "А почему б и не подобрать кулеш? Не пропадать же ему?" Зачерпнул ложкой с земли и начать жрать. "Ешьте!" говорит. Мы отказались, а он, нечистый дух, весь кулеш с земли подобрал, хрустит на зубах песок, а он жрет.

Смешливая Надя снова фыркнула, зажимая рот руками. Василий Петрович с досадой бросил ложку на стол.

- Совести и стыда у тебя, Сазон, нет. Потерял стыд на войне... Ты ж видишь, мы едим, а ты про гадости разные разговор завел... Ты хоть пакостные побаски рассказываешь, - это еще так-сяк, а вот другой вояка так надумался в стариков из револьвера стрелять... Поганец!

Побледнев, Прохор положил ложку и взглянул на отца.

- Батя, - тихо спросил он, - вы были у правления?