Подумав об этом, он сплюнул от бессильной злобы и повернулся к хану. Бро Иутин вроде бы не выглядел гневным; правда, глаза его сверкали, но не бешенством, а скорее насмешкой. Так, во всяком случае, показалось киммерийцу, хотя сам он ничего смешного в окрестностях не наблюдал. Но тут все зависело от точки зрения, а у них с Бро Иутином она являлась существенно раной.

Хан хиршей оглядел Конана от пыльных сапог до черной гривы, падавшей на широкие плечи. Казалось, он размышляет, что делать с пленником то ли пригласить к столу, то ли снести голову саблей, то ли, не марая собственных рук, махнуть лучникам. Наконец он пришел к какому-то решению и, внезапно подмигнув киммерийцу, выдохнул:

– Хо! Да возрадуется Митра и луноликая Иштар, да сгинут Нергал и Сет, черные боги! Говорят, северянин, ты поклялся провести ночь в шатре моей любимой жен?

– Кто говорит? - полюбопытствовал Конан.

– Слухи в степи быстро бегут, сын мой, - усмехнулся Бро Иутин. - Молвишь слово вечером, а утром все шакалы на пять дневных переходов окрест провоют его с холмов.

– Неправду воют твои шакалы, - произнес киммериец, мысленно пообещав Крому печень предателя-компаньона. - Неправду, - повторил он, кладя руку на изукрашенный каменьями эфес. - Речь шла не о жене, а о наложнице!

– Но любимой? - подчеркнул хан, впиваясь в Конана взглядом. - Самой любимой?

Киммериец, не опуская глаз, возразил:

– Не самой любимой а самой дорогой. Той, что обошлась тебе в тридцать ослов. Не то стигийке, не то зингарке, а может и шемитке.

– Не то стигийка, не то зингарка, не то шемитка… - задумчиво повторил хан, покачивая головой. А почему бы не все разом, сын мой? - Он снова подмигнул Конану и принялся оглаживать бороду, то пропуская темные пряди меж пальцев, то подравнивая их так, чтобы не было заметно седины. Внезапно Бро Иутин вздохнул, и глаза его подернулись мглой воспоминаний.