– Молодость, молодость!… - произнес он. - Были времена, и я тоже мечтал обнять всех красивых девушек на свете… Хо! Похвальное желание, сын мой! Весьма похвальное! Но время то миновало, и теперь женины волнуют меня куда меньше, чем караван с богатым товаром или добрый приплод от моих ослиц. Но тебя, северянин, я потешить могу! Тебя и себя, ибо приплод от такого жеребца должен быть добрым.

Тут хан, не мешкая, повернулся к черно-красным шатрам, вытащил кинжал и ударил рукоятью в висевший у пояса бронзовый диск. Долгая протяжная нота поплыла над лагерем и окружавшими его холмами; по этому сигналу полосатые ткани враз приподнялись, раздвинулись, взметнулись вверх и в стороны, пропустив без малого сотню женщин. Они отличались возрастом и обличьем; были девушки, сочные, как яблоки Турана, и совсем юные, встретившие пятнадцатую весну. Бро снова ударил в гонг, и жены его, наложницы и рабыни выстроились длинной чередой; слева встали морщинистые и седые, а справа тонкоствольные яблоньки, коим еще цвести, расти и наливаться жизненными соками. Конан глядел на это зрелище во все глаза.

Хан, ухватив его за плечо цепкими пальцами, подтолкнул к шеренге, к самому ее центру.

– Те, - он небрежно махнул влево, - пустые бурдюки, облезшие ослицы! А те, - он мотнул бородой вправо, - пока что годятся лишь собирать навоз да чесать мужчине пятки. Зато эти, - Бро Иутин с гордостью оглядел середину строя, - скучать не заставят! Хо, хо! Ловки, умелы и плодовиты, как весенняя степь! У каждой свой норов и своя прихоть, но чрева одинаковы: пальцем коснись, и проклюнется зерно. - Повернувшись к Конану, хан ухмыльнулся. - Вот ты и коснись, только не пальцем!

– Всех? - Глаза киммерийца метнулись налево, потом направо. Женщин, достойных упоминания, было не меньше тридцати, и он ощутил вполне понятную неуверенность в собственных силах.