Я кивнула, глядя на облупленную оконную раму, а бабушка продолжала:

— Недавно к нам из города нового фельдшера прислали, молоденького такого, чернявенького. А Родионовна померла зимой еще. А когда хоронили ее, такой мороз трещал, что мужики целый день ей могилу ломами выдалбливали.

Я еще пристальней стала всматриваться в раму, будто заметила на ней что-то сверхъестественное.

— А парня твоего, что к тебе прошлым летом ходил, Вадьку… Ты, что все носом-то шмыгаешь? Ну, точно простудилась! Говорила ведь я: сквозняк в прирубке!.. Так вот, Вадьку-то, говорю, весной в армию забрали… Ну, ты ешь, ешь, как следует. Молоко-то топленое, гляди, с пенкой, как ты любишь. А я пойду корову встречать.

Она ушла, а я больше не смогла удерживать прыгающие в горле всхлипы, и они вырвались наружу. Я почувствовала вдруг, что вовсе не хочу умирать, что жизнь вовсе не плоха, вот только я не могу в ней найти себе места. Будто дом мой сгорел дотла, а я стою на пепелище и не знаю, куда пойти и где теперь меня примут. И все же крохотная искорка надежды пыталась пробиться сквозь темную ночь, ведь "и в доме, который выгорел иногда живут бездомные бродяги"…

Через три дня бабушка решилась заговорить со мной о визите к Фионе Игнатьевне и была совершенно обескуражена тем, что я безропотно согласилась.

— Что-то ты, внучка, очень послушная стала. Это на тебя не похоже.

Баба Саша уже настроилась на долгие увещевания и уговоры, а тут нате вам!

— Ну, бабуля… — стала я тянуть паузу, соображая, что бы такое придумать, а то, действительно наведу ее на серьезные подозрения, — мне ведь интересно на живую ведьму посмотреть, тем более что…э-э… Тем более что нам в школе на лето дали задание собирать разные там заговоры, привороты, сказания, предания…

— Не уж-то в школе вам такие задания дают? — усомнилась бабуля.

— Ну, да, — продолжала я выдумывать. — Есть у нас урок такой, фольклор или устное народное творчество. Там мы всякое такое и изучаем. Вот ты, баб, не знаешь ли какую-нибудь сказочку?