Пока восемьдесят три кареты везли Марию-Луизу со свитой во Францию, Наполеон сходил с ума от нетерпения.

Каждый день он вызывал к себе вернувшихся из Вены офицеров и спрашивал, сопровождая вопросы выразительными жестами:

— А есть ли у нее это? А это? Ну, отвечайте же!

Несчастные адъютанты Бертье, смущаясь, пытались дать представление императору об округлых формах его суженой, и их жесты были так выразительны, что способны были возбудить самые нескромные желания даже у тибетского монаха.

Наполеон, разохотясь, то и дело подбегал к зеркалу и с беспокойством задавался вопросом: понравится ли он этой «роскошной телке», которую по доброте душевной посылает ему австрийский император.

Этот вопрос так его мучил, что в оставшиеся до встречи недели он делал все, чтобы выглядеть моложе: стягивал живот, пудрился, душился, наряжался, перестал курить, заказал себе расшитый узорами костюм и даже напевал модные куплеты.

Иногда, часа на два, он затворялся в кабинете со знаменитым Дюбуа и строго-настрого приказывал не беспокоить его. О чем же они беседовали? Может, о новой коалиции или о следующей военной компании? Вовсе нет. Просто Наполеон учился вальсировать, дабы очаровать Марию-Луизу. Дело кончилось тем, что это стало всем известно, и герцогиня д'Абрантес заметила:

«Наш Соломон в ожидании своей царицы Савской впал в детство…»

Ради молодой женщины, которую он не видел в глаза, но уже любил за то, что у нее было «вот это» и «это», он пожелал обновить кое-что в Тюильрийском дворце. И, забросив государственные дела, самолично следил за тем, как обставляются апартаменты будущей государыни. Осуществляя общее руководство, он суетился, волновался, указывал, куда поставить ту или иную мебель, выбирал обивку. Кроме того, он задумал устроить весьма необычный будуар в восточном стиле, целиком обтянутый индийским кашемиром, стоившим более 400000 франков (120 миллионов старых французских франков).