Время от времени он вынимал из кармана миниатюрный портрет Марии-Луизы и, радуясь, как дитя, рассматривал его.

Сравнивая ее портрет с выгравированным на медали изображением Габсбургов, он в восторге восклицал:

— Ну да, эта губа — признак царствующего австрийского дома!

Эта фамильная черта как бы приближала его к новоявленному дяде Людовику XVI.

Принесли шестьдесят пар расшитых шелком туфель, заказанных для Марии-Луизы, и Наполеон принялся жонглировать двумя самыми красивыми в присутствии столяров, художников, камердинеров и министров.

— Посмотрите! — самодовольно сказал он. — Есть ли на свете другая женщина, у которой ножка была бы еще меньше?

Все видели, что он возбужден и готов на самые немыслимые сумасбродства, лишь бы к приезду Марии-Луизы все было готово, и притом в лучшем виде. И ярким тому доказательством может служить такой случай: когда ему доложили, что декораторы, которые переоборудовали большую гостиную в Лувре под часовню, где должны были освятить их бракосочетание, не знают, куда перевесить находящиеся в этой гостиной великолепные картины, Наполеон, не колеблясь, сказал:

— Ничего не поделаешь, придется их сжечь!

К счастью, было найдено менее скоропалительное решение.

Мария-Луиза не могла предположить, что встреча с ней повергнет Наполеона в такое волнение. Несмотря на ежедневные знаки внимания: нежные письма, подарки, присылаемую дичь, она с содроганием смотрела в окно кареты на сменявшиеся пейзажи Германии.

16 марта в Браунауам-Инн, под звон колоколов и артиллерийский салют, граф Траутмансдорфский «передал» Марию-Луизу маршалу Бертье, доверенному лицу Наполеона. Отныне она считалась французской императрицей. Со слезами расставалась она со своей австрийской свитой, которую сменили двадцать пять придворных дам во главе с очаровательной Каролиной Бонапарт, не потрудившейся скрыть своего недоброжелательства.