Семь месяцев во дворце царила радостная суматоха. Люльки, колыбельки, платьица, чепчики, туфельки, пеленки и игрушки заготавливались в количествах, достаточных для рожениц всех пяти континентов.

И вот 19 марта, к вечеру, у Марии-Луизы начались схватки. С этого времени и до тех пор, пока она не разродилась, во дворце творилось что-то невообразимое. Придворные дамы падали в обморок, доктора била дрожь, кто-то из слуг опрокинул горку с посудой, какой-то гвардеец кинулся звонить в большой колокол Нотр-Дам, а Наполеону срочно потребовалось принять ванну…

И до самого утра все было охвачено вихрем безумия.

Наступил рассвет. Император все еще находился в ванной, когда к нему вошел бледный и осунувшийся доктор Дюбуа.

— Ну, что? — спросил Наполеон. Доктор пробормотал что-то невразумительное. Наполеон с перепуга подумал, что Мария-Луиза умерла. Стоя в чем мать родила, он произнес чудовищную фразу:

— Ну, что ж, если так, ее похоронят!

Доктору Дюбуа удалось растолковать ему, что ничего страшного не произошло, но дело принимает серьезный оборот, и, возможно, придется наложить щипцы.

Наполеон, вероятно, сожалея о вырвавшихся у него словах, сказал на сей раз решительным тоном:

— Спасайте мать! Она родит мне другого ребенка! — и прошел к императрице.

Но бедняжка так кричала, что он предпочел ждать, когда она разродится, в туалетной комнате.

В восемь двадцать утра душераздирающий вопль возвестил, что Мария-Луиза разрешилась от бремени. Наполеон бросился в ее комнату и как вкопанный застыл на месте. Все столпились вокруг роженицы, а римский король, предмет стольких волнений и забот, валялся на ковре!

При виде императора мадам Монтескью быстро подняла новорожденного.

Спустя два часа, когда во дворце еще не улеглось волнение, мадам Бланшар, весьма польщенная своей ролью, летела на воздушном шаре Военной школы, оповещая жителей городов и сел о великом событии.