– Да, знаю, – наконец ответила я, собрав остатки собственного достоинства. – Я следила за ним из окна. – И добавила каверзно: – Ты ведь не подбегал к дороге, правда, Джей?

Моя попытка переложить вину на его плечи сына не испугала.

– Мам! Ты говорила, что когда кто-то умирает, то становится твердым.

– Так и есть. – Я неловко переминалась под пристальным взглядом Рослин, она явно была не из тех, кто одобряет дискуссии о смерти с маленькими детьми.

– А я нашел птичку у нее в саду… – Джей ткнул пальцем в Рослин. – Совсем без крови и совсем не твердую. Только она все равно была мертвая.

Рослин улыбнулась:

– Мы ведь еще не знакомы. Я Рослин Лоуренс.

– Прил Хендерсон. А это Джей.

– Мам, почему, ну почему? – твердил Джей, пропустив мимо ушей светские любезности взрослых.

Рослин махнула рукой на особняк в колониальном стиле у другого края сквера и объяснила, словно извиняясь передо мной:

– Птицы то и дело бьются об окна нашей спальни на втором этаже. То ли собственное отражение их привлекает, то ли они что-то атакуют за стеклами, уж не знаю… Я услышала стук… – она запнулась, – выглянула из окна и увидела его. Вашего сына, я имею в виду. Совершенно одного в парке.

– Ну скажи, мам! – не унимался Джей. (Скажи означало объясни.) - У нее глаза были закрытые. Птичка как будто спала, только она была мертвая. Тогда почему она была такая мягкая? Мам?

Я опустилась на корточки и заглянула в глаза Джею, своему искателю приключений, рожденному для жизни на вольных просторах. Качели и горки его не влекли, не обещали никаких секретов, зато любой ручей таил сказочные сокровища – водяных жуков, головастиков, неуловимых, как ртуть, мальков. Я опасалась бактерий и битых стекол на дне, а мой сын ликовал, отважно исследуя черную трубчатую пещеру водостока под дорогой. Червяки, упорно цеплявшиеся за жизнь, приводили его в восторг, да и к слизням он относился с не меньшим пиететом.