— Не знаю. Я последние две недели болела — не помню ничего…

Она уклонилась. Уклонилась от самого безобидного вопроса, за которым вовсе не было какой-то задней мысли.

— Однако то, что вы болели именно две недели, вы помните… Впрочем, хотя вы и в тюрьме, — но отнюдь не в качестве осужденной. И уж во всяком случае я — не следователь. Так что воля ваша.

Некоторое время они молчали. Клеменс, отвернувшись, перебирал на столике инструменты.

— А где остальные? Те, что были со мной в шлюпке? — спросила Рипли.

Врач наконец вложил шприц в гнездо, тщательно упаковал аптечку. И только после этого оглянулся через плечо.

— Им не повезло, — просто сказал он.

Оба они знали, что это означает. Однако спустя некоторое время женщина все же решилась уточнить:

— Они…

— Да. Погибли.

Они снова помолчали. Потом врач, все еще стоявший спиной к Рипли, уловил за собой какое-то движение.

— Мне надо идти… Идти к шлюпке.

— Послушайте, транквилизатор, конечно, творит чудеса, но ходить вам я все же пока не…

Шорох отодвигаемой ткани, скрип койки за его спиной… Врач обернулся.

Рипли стояла перед ним, выпрямившись во весь рост. И ничего теперь не прикрывало ее тело, даже простыня.

У Клеменса перехватило дыхание.

Нет, конечно, он уже видел ее наготу — в те первые минуты, когда, спешно вскрывая саркофаг, определял, кто живой, кто мертвый, и какая помощь потребуется живым, если они есть. Но на тот момент никаких иных мыслей, кроме связанных с медициной, не возникало: пациент есть пациент. Однако сейчас…

Без тени испуга или смущения она выдержала его взгляд.

— Вы дадите мне одежду? Или мне идти так?

Нет, не бесстыдство светской львицы сквозило в ее позе — четкое осознание некой цели, Долга (да, именно с большой буквы!), который нужно выполнить во что бы то ни стало. Да, ради этого она действительно готова была пройти обнаженной сквозь ряды уголовников — с тем же осознанием необходимости, как пройдет она босиком по раскаленным углям, если возникнет в том нужда.