Из группы заключенных выступил вперед Дилон, и все разом повернулись к нему.

— Мы не знаем, почему Господь карает невинных, — звучно заговорил он. — Не знаем, почему так велики приносимые нами жертвы. Не знаем, за что нам дана такая боль…

И снова собачий лай, переходящий в визг, раздался в воздухе, но на сей раз его не услышал никто: сильный мужской голос наполнял собой огромный цех, как гул церковного колокола наполняет здание собора.

— … Нет никаких обещаний, ничего не известно наверняка. Мы знаем лишь одно: они покинули нас. И девочка, с которой мы сейчас прощаемся, никогда не узнает горя и страданий, которыми полон этот мир. — Рипли не сразу осознала, что это проповедь, но теперь и она внимательно слушала, как в грохочущей тишине цеха чеканной медью звучит речь Дилона. — Мы предаем эти тела в Никуда с радостью, потому что…

В эти минуты собака яростно билась, каталась по полу в одном из дальних закоулков, лишенная уже сил даже скулить. Грудь ее раздавалась, пульсировала, живя собственной страшной жизнью, отдельной от жизни всего тела. Затем черная с рыжим подпалом шкура треща лопнула, рвались мышцы, сухожилия, ребра…

— … В каждом семени есть обещание нового цветка. В каждой жизни, даже самой малой, хранится новая жизнь, новое начало!

Из растущей раны собаки хлестала липкая жидкость, судороги ротвейлера становились все слабее…

Рипли вдруг почувствовала странное покалывание в висках. Кровяное давление, что ли, скачет? Ну да, вот в носу лопнул один из мелких сосудов.

— Амен! — громоподобным голосом произнес Дилон, выбросив вперед правую руку.

И без команды кто-то нажал на кнопку, наклонив платформу подъемника.

Два окутанных пластиком тела — большое и маленькое, похожие на блестящие куколки, кружась полетели в вулканические недра печи.